Пресс-клуб «Содружество» объявил недавно о приеме заявок на участие в конкурсе для молодых журналистов государств СНГ «Мой город детства». Творческий и, безусловно, созидательный почин, имеющий целью объединение представителей новой волны служителей пера, «аукнулся» встречным импульсом – стремлением приобщиться к воспоминаниям о золотой поре наставников и авторов идеи. Наша встреча по этому поводу с известным российским журналистом и писателем Кириллом Приваловым состоялась в легендарном Доме журналистов в Москве, на Никитском бульваре, что во многом определило тональность разговора…  

 - Кирилл, у каждого из нас есть своя точка на карте, с которой связаны особые воспоминания – воспоминания о детстве. И каждый из нас, уверена, испытывает теплые чувства, обращаясь к этой памяти, неважно, прошло ли детство в шумном столичном городе или в далеком тихом кишлаке…

- Все так, все верно. И волею судеб мы сейчас находимся в городе моего детства, в сердце «арбатского треугольника».

Что это значит? Во-первых – Грауэрман. Для тех, кто не родился в Москве, это мало о чем говорит. Грауэрман – знаменитая и самая старая московская «родильня», родильный дом имени Г. Л. Грауэрмана, что в ста метрах отсюда, в начале Нового Арбата.

В этом роддоме я и «вышел в свет». Жили мы здесь же, неподалеку, в так называемом «утюге» - большом угловом доме в Гранатном переулке.

И, конечно, вершина треугольника – Домжур, где я обретался с начала 70-х. Не только потому, что здесь была знаменитая на всю Москву пивная с настоящими раками, конечно. Это было удивительное место, где можно было увидеть великих мира сего, встретиться и пообщаться с интересными людьми, где проводили уютные тематические вечера, крутили кино.

Домжур был моей обителью, когда я еще учился на вечернем отделении факультета журналистики МГУ имени М.В.Ломоносова и одновременно работал, писал, потому что знал: буду журналистом. И позже - когда я уже стал членом Союза журналистов СССР.

Все это – мое детство, мой Арбат, мой Никитский бульвар. Я даже песню об этом написал, которая стала своеобразным гимном Домжура, «Два Гоголя» она называется. Ты же знаешь, здесь, на бульваре два памятника писателю:

Арбат плывет с бульваром в паре,

Дворы пустынны в декабре,

Веселый Гоголь на бульваре,

И грустный Гоголь во дворе…  

- Воспоминания о детстве, заметила, не обходятся без «грустинки». Почему? Вот же он, Арбат, бульвар, два Гоголя, все на месте! Есть ли повод для ностальгии?  

- Ностальгия – любопытное чувство. Помню, говорил я с отцом одного моего близкого друга. Был такой трогательный человек по имени Иван Иванович Рейман, который прошел всю войну, ни разу не попал в плен, но был многократно ранен, контужен, служил и во фронтовой разведке, и в СМЕРШе, и где он только не был, но – выжил! И этот вот Иван Иваныч с еврейской фамилией, старый солдат, когда я спросил его: «Дядь Вань, в чем ваше счастье? Какая ваша лучшая пора?» – ответил: «Ну, конечно, война»!

Как же так? Да по одной простой причине – молод был! Такая вот у него была ностальгия – по молодости, по силе, когда подковы можешь разогнуть двумя пальцами…  

Моя ностальгия – это ностальгия по Москве и москвичам.

К сожалению, в Москве почти уже не осталось коренных москвичей. Мы как птеродактили, практически вымершая особь. Это на самом деле так.

Постепенно уходят немногие оставшиеся в живых старички и старушки, их теснит молодежь, которая приходит из других регионов, из других городов и стран.

Все чаще на вопрос: «Девушка, вы москвичка?» – слышишь ответ: «А як же»!

Уходит Москва моей юности, которая великолепно воспета Михаилом Михайловичем Казаковым в гениальном фильме «Покровские ворота», помните?

- Конечно! И первый, всплывший в памяти кадр – рушат старые  коммуналки…

- Вот! Очень хорошо помню, как здесь, на Садовом кольце, так же их сносили. В такой же коммуналке прошло и мое детство, где на семнадцать жильцов была одна кухня. Горячей воды не было, был ржавый кран с холодной, и на том спасибо! И огромная угольная куча во дворе, где мы играли пацанами, скатывались с нее на салазках.

Я помню, как рушили эти «муравейники»…

Удивительное чувство: каждая комната – как ячейка сот, в каждой был свой цвет обоев. Уничтожался особый мир! И было невероятно больно наблюдать, как мощная чугунная груша била по стенам, точно, как в фильме Казакова. Этой грушей убивали наш уютный мир, души наши убивали…

В пору моего детства Москва была городом проходных дворов, всю центральную часть можно было обойти по проходным дворам, по этим аркам, мимо угольных куч, мимо столов, где мужики забивали козла.

Последний из таких проходных дворов я застал в доме на Комсомольском проспекте, и удивительно – козла там забивал Лазарь Моисеевич Коганович! Его давно уже забыли, «похоронили»! Но он жил в этом доме и на правах персонального пенсионера истребовал, чтоб над столом, где мужики колотились в домино, поставили крышу, сделали беседку, провели электричество – повесили такую классическую лампу, «сучье вымя».

Что осталось от этих дворов? От них остались шлагбаумы, частные парковки, небоскребы, которые точечно были выстроены в историческом центре…

Москва прошлого ушла. Но мы ее храним в памяти.

Я помню прекрасно Собачью площадку, куда меня бабушка водила гулять. Не для москвички это о чем-то говорит?

- Ни о чем…

- Это был чудный старый сквер на Арбате, историческое место, где еще после пожара 1812 года были выстроены роскошные дворянские особняки.

Когда их сносили, помню, отец, который тоже был старый москвич, рассказывал забавную историю. Встретил он в поликлинике Союза писателей коллегу, и тот ему по секрету признался: «Боря, на Собачьей площадке особняки сносят! Я взял паркет, который был сделан еще в середине XIX столетия, и постелил его у себя на даче».

Отец решил разыграть хапугу: «Ничего себе! А я был у Генерального прокурора Рекункова, брал у него интервью для «Огонька», и там рассказывали, что на Собачьей площадке подчищен был уникальный музейный паркет»!

Далее состоялся разговор такого содержания:

- Елки-палки, что же делать! Если увидит кто-то, «стукнет», не говори никому, я тебя умоляю!

- Я – могила, но ты спрячь его как-нибудь!

- А как?

- Линолеумом застели.

- Так он же сгниет!

- Ну, периодически давай ему проветриваться!

В итоге в течение года человек сообща с женой раз в неделю вскрывал линолеум и давал «дышать» паркету, украденному с Собачьей площадки. Потом отец признался, мол, пошутил, и был «проклят» на всю оставшуюся жизнь. Но, как говорится, за все нужно платить!

Это реальная история, каких было много. И это Москва, которой у нас больше нет…

Когда я оказываюсь в старых московских квартирах, не обязательно в старых домах, но в квартирах старых москвичей, где огромное количество книг, каких-то безделушек, которые никто не решается выбросить, а потом, после смерти хозяев, они оказываются на Блошином рынке, я чувствую запах моего детства. Тот самый запах книг, старых обоев, журнальных подшивок. Журналы ведь не выбрасывались! Их подшивали, хранили…

Сейчас, кстати, восстанавливают очень хорошую традицию: в Хамовниках, во дворе Музея Москвы, в бывших Провиантских складах, каждое последнее воскресенье месяца устраивают Блошиный рынок - собираются люди отовсюду, каждый приносит то, что хочет сбыть. Иногда приходят и профессионалы, которые продают дорогие, интересные вещи. Но, как правило, это просто «дерибас».

Я захожу туда иногда, скупаю какие-то маленькие тарелочки, статуэтки, которые мне напоминают о детстве, потому что я столько раз в жизни переезжал с квартиры на квартиру, из страны в страну, что все потерял из того, что осталось от бабушек и дедушек. Однажды ходил по рядам и вдруг вижу: человек торгует старыми журналами «Крокодил». Какой год спрашиваю, отвечает, мол, что есть, то есть. И я смотрю, как раз год моего рождения! Стал пролистывать внимательнее, чувствую, все ближе, ближе и – вот оно: выпуск, датированный днем моего рождения! Купил за сто рублей, хочу заключить в рамку и повесить на стену. Там на обложке изображена кукуруза – царица полей, очень похожая на Хрущева.

И в этом тоже моя Москва…

- По-детски трепетное чувство к «своей» Москве, оно не истерлось в «искушениях европами»? Ведь часто и подолгу приходилось жить за рубежом, во Франции, Италии – мечта советского человека, казалось бы! Что уж там запах родины…

- Отнюдь нет! Просто с каждым приездом в отпуск, в командировки, я отмечал изменения. Москва менялась каждый раз. Менялся не просто город, но менялись люди. Уходили те, кто для меня олицетворял прежнюю Москву.

Но я скажу: самая стойкая, самая длительная из всех видов памяти – «память ног», так я ее называю.

Поэтому иногда ловлю себя на том, что отключаю голову, и ноги сами несут меня туда, где я когда-то бывал. И иногда такое впечатление, что это осталось в прежней жизни. Вообще, я не верю в загробную жизнь, хотя человек верующий. Жизнь нам дана одна, к сожалению. Но разум, не может, конечно, окончательно испариться, исчезнуть. Видимо, он трансформируется в какие-то иные формы, иные субстанции. Вот и разум наших предков все-таки не оставляет нас. Как сказал поэт: «Наши мертвые нас не оставят в беде…».

Москва заявляет о себе «памятью ног», хотя брусчатку теперь заменяют какими-то дурацкими плитками, в которых у женщин застревает каблук. Но, все равно, когда идешь и видишь какой-то дом, какой-то двор, вдруг вспоминаешь: ба, да здесь же сидел «холодный сапожник»! Так называли китайцев – все они были «володи» или «виталики», – которые на улице до первых холодов починяли обувь.

Старьевщики бродили в проходных дворах, нараспев, на татарский мотив тянули: «Старье берем! Старье берем!» – точно, как в великолепном спектакле «Аршин мал алан».

Моя Москва была городом интернациональным и разночинским, в нем не было деления по «анклавам», по «сословьям».

В коммуналке, в нашем доме в центре Москвы, моей соседкой была великая актриса Татьяна Самойлова. Я помню ее, тетю Таню, красавицу удивительную. Помню ее сестру, она была инвалидом и по весне сидела во дворе, грелась на солнышке. Помню их отца – былинного Садко.

Но потом дом расселили, и нас отослали в другой район Москвы, который тоже стал своим, и который тоже очень изменился с тех пор – Юго-Запад, где рядом с Черемушками стали активно застраивать проспект Вернадского.

От университета туда пустили автобусы, потом очень оперативно прорыли метро, и мы жили в домах, куда частью поселили интеллигенцию, выселенную с Арбата, с Солянки, с Полянки, из центральных районов, а частью – тех, кто жил когда-то в Раменках, строителей МГУ – кулаков, зэка, людей, которых посылали на принудительные работы.

И вот дети этих людей, шпана, которая потом образовала Солнцевскую группировку, жили вместе с нами, и были браки совместные, и были совместные футбольные команды, и драки «стенка на стенку», игры – чижик, лапта, городки – которые теперь забыты. Молодежь даже не знает, что это такое, не представляет! Бейсбол они знают, а лапта, от которой бейсбол пошел – им неизвестна.

Двор – это был дружный интернациональный коллектив: евреи, которые потом стали массово уезжать в Израиль, татары, кавказцы, корейцы.

Однажды, когда я уже был начинающим журналистом и писал для журнала «Советская женщина», пришел в корейскую редакцию и обалдел: оказывается главным по переводу на корейских сменных полосах был мой сосед, «учитель Ли» мы его звали, Ли Сень. Я с его внуками играл в футбол. Мы никогда не думали, кто они, звали китайцами, оказалось – корейцы.

Очень много любопытных людей вышло из этого дома тоже. К сожалению, мы не поддерживаем контакты, разлетелись по миру: Израиль, Америка, Франция, Германия, Канада – всюду эти люди есть. Но, тем не менее, все мы принадлежим к одному, «дворянскому», званию – москвичи.

Я уже говорил про гимн Домжура. Я положил стихи на музыку, и теперь мы хотим его записать. Так вот, мой аккомпаниатор, поэт и великолепный гитарист Яхона Бадал, он же Юра – ассириец. Но мы принадлежим к одному братству, к одному «сословию», потому что он жил здесь же, на Арбате, в коммуналке, и тоже родился у Грауэрмана.

Это свято. Мы друг друга безошибочно узнаем повсюду, по блеску глаз, каким-то удивительным наитием чувствуем: земляки, одного гнезда птенцы!

Мечта у меня есть – создать ассоциацию, которая бы называлась «Дети Грауэрмана». И мы обыгрываем это в нашем гимне:

В путь уходя, ты помни свято,

Брат, прежде чем рубить концы,

Мы дети вечные Арбата,

Мы – грауэрмановы птенцы…

Беседовала Ольга Казанцева

Положение о конкурсе "Город моего детства" http://press-unity.com/stati/8563.html 

Поделиться: